r_l (r_l) wrote in tiutchev,
r_l
r_l
tiutchev

Category:

Препринтег

Я тут довольно радикально переделал для "Эткиндовских чтений" свой старый доклад о четырехстопном хорее Тютчева и спешу черновик (пока очень сырой) нового варианта показать вам, коллеги, для замечаний и обсуждения.
Заранее спасибо!

Четырехстопный хорей Тютчева и его немецкие источники: к постановке проблемы
Специфика тютчевской лирики, описанная многочисленными исследователями, может быть представлена как своеобразная «фольклоризация» романтической поэтики. Речь идет не о фольклорных мотивах, а о типологической близости корпуса тютчевских текстов, рассмотренных как единство, к принципам фольклорной поэзии (на это в свое время проницательно указал А. Либерман). Тютчевская формульность, устойчивость мотивов и прагматическая привязанность текстов к кругу "квазиритуальных" (или прямо связанных с общественными ритуалами, как в окказиональной лирике) событий приводит к появлению исключительно мощного слоя автоповторов на разных уровнях. Нам уже приходилось указывать на формульное сходство первого стихотворения Тютчева, написанного в 1813 или 14 году ("Любезному папеньке!") с одним из последних его произведений, посвященных императору Александру II (сходство особенно очевидно на фоне не сложившейся еще поэтической техники в первом случае и разложения поэтической техники в предсмертном стихотворении). Дублеты, самоповторы, лексико-синтаксические, рифменные, композиционные формулы, переходящие из текста в текст, фрагментарность как основной принцип поэтики, тематическая бедность (описанная Пумпянским как "интенсивность"), лексическая компактность - все это максимально усложняет описание эволюции поэтики Тютчева на любом уровне. Тем не менее, как нам представляется, изучение семантических ореолов размеров Тютчева и истории их развития возможно. Напомним, что задачу описания взаимодействия размера и семантики у отдельных поэтов ставил перед будущими исследователями и М.Л. Гаспаров (об этом он пишет в заключении своего очерка семантики Х4 в пушкинскую эпоху: М.Л. Гаспаров. Метр и смысл: Об одном из механизмов культурной памяти. М., 2000. С. 215).

Общее статистическое описание эволюции Х4 у Тютчева в контексте его метрики было дано Л.П. Новинской. Укажем сейчас на несколько интересующих нас моментов:
1. Всего в корпусе тютчевских четырехстопных хореев насчитывается 40 текстов (см. список). Это - 10.9% (по Новинской) от общего количества стихотворений. Объем этих текстов составляет 983 стиха (14,1 % от общего объема - показатели различаются, в первую очередь, за счет того, что на Х4 приходится два обширных перевода из Шиллера: "Песнь Радости" и "Поминки"). Первый из хореических текстов написан в 1823 (уже после переезда в Мюнхен). Последний - в 1870.
2. Можно наблюдать пики хореической активности - это 1835-36 гг. (6 текстов), 49-51 (11), 55 (3) и спады ее (ранняя лирика не датируется уверенно и сохранилась в заведомо неполном объеме, поэтому особый интерес представляет картина 50-70-х гг.).
3. Для Пушкина, как можно предположить, хореи были связаны с русской традицией легкой поэзии (у Державина Х4 отчетливо связывается с анакреонтической темой и противопоставлен ямбам - ср. в ст. "К лире" 1797 - "Так не надо звучных строев, Переладим струны вновь: Петь откажемся героев, А начнем мы петь любовь"). Иначе дело обстоит у Тютчева - линия Х4 открывается у него переводными текстами, ориентирующимися на немецкую традицию в разных ее изводах.

Это указывает на типологическую близость Тютчева к Жуковскому. Об этом также упоминал Гаспаров:

"Жуковский переводит наш размер к семантике более серьезной и высокой. Это он делает, перенеся опору с французской традиции на немецкую. В Германии 4-стопный хорей (по признаку песенности) стал ходовым размером протестантских духовных песен и в этом жанре привык к высоким темам. Вместе с ними он тсюда переходит в лирику штюрмеров и Шиллера <…>.
Любопытным ответвлением была у Жуковского серия аллегорических картинок с плаванием на жизненной ладье <…>
Другой формой возвышения семантического ореола 4-стопного хорея были у Жуковского, конечно, баллады, возвышенные романсы и песни <…>
Двадцатые годы для Жуковского, как известно, - творческая пауза; а после них, в 1830-х годах, хореи у Жуковского - как и Пушкина! - перестают быть субъективно-лирическими и становятся стилизациями: романсы исчезают, баллады остаются <…>, появляются басня <…>, сказка <…>, стилизация восточного <…>, <…> испанского <…>, стилизация собственных ранних стихов <…> .
И, наконец, появляется то, чего у Пушкина не было, - стилизация русского XVIII в.: "Русская песня на взятие Варшавы" <…>, а отсюда потом - "Многи лета, многи лета, православный русский царь…" и, с более сложным сочетанием традиций, "Бородинская годовщина" <…>. После этого в "К русскому великану" 1848 г. ("Мирно стой, утес наш твердый…") Жуковский передает эту "громо-победную" семантическую традицию Тютчеву". (М.Л. Гаспаров. Метр и смысл: Об одном из механизмов культурной памяти. М., 2000. С. 204 - 206.)

Оставляя сейчас в стороне последний вопрос о передаче семантики (речь идет, собственно, о соотнесении этого текста с тютчевским "Морем и утесом"), укажем на семантическую соотнесенность тютчевских хореических текстов с линиями развития семантики, выделенными Гаспаровым: здесь мы найдем и "легкую поэзию" с ориентацией на романс или песню (Пламя рдеет, пламя пышет), и эпиграммы (Над Россией распростертой), и тексты с национальным колоритом (итальянским - "Дож Венеции свободной", античным, осложненным современными аллюзиями - "Кончен пир, умолкли хоры", русским - "Эти бедные селенья"), и зимнюю тематику ("Невидимкою-Зимою"), и дорожные хореи ("Грустный вид и грустный час"), и даже рефлексы баллад Жуковского (тот же "Грустный вид и грустный час", "Вечер мглистый и ненастный"). Однако довольно трудно прочертить здесь линию эволюции (что, впрочем, связано с известной проблемой эволюции Тютчева как поэта).

В своем докладе мы сосредоточимся именно на текстах инициальных и попытаемся показать, как входит в репертуар Тютчева размер, который затем даст такие канонические тексты как "Тени сизые смесились" и "Эти бедные селенья".

В качестве инициальных текстов у Тютчева выступают три перевода с немецкого и одна оригинальная пьеса. Вопрос о датировке ранних тютчевских стихотворений, как известно, крайне непрост, спорные датировки мы будем оговаривать особо.

Во-первых, это перевод "Песни радости" Шиллера (опубликован в Сев. лире на 1827 г. с пометкой "Мюнхен, 1823, февраль", впоследствии перепечатан в ЛПРИ, 1835 № 9).
Текст Шиллера уже приобрел к этому времени в немецкой и европейской культуре особый статус (заметим, что в промежутке между переводом и его публикацией появляется 9-я симфония Бетховена, 1824), в России гимн Шиллера стал в начале века программным текстом для "Дружеского литературного общества", из которого вышли и университетский профессор Тютчева Мерзляков, и Жуковский (см.: В.Э. Вацуро.Лирика пушкинской поры: "Элегическая школа". СПб., 1994, С. 28-30). Заметим, что тютчевский перевод сопровождался опубликованным отдельно в Галатее метапоэтическим ст. "Друзьям при посылке "Песни радости" из Шиллера".

Итак, впервые Х4 появляется у Тютчева как размер гимна: песенность Х4 переосмысляется здесь как высокая и торжественная.

Центральная тема шиллеровского текста - экстатическое обретение братского единства отзовется потом, в частности, в хорее первого панславистского стихотворении Тютчева - послании к Ганке (1841), которое подхватит одновременно и мотив послания "Друзьям при посылке…" (ср.: "Мне ль Радость петь на лире онемелой? Веселье в ней не сыщет звука, Его игривая струна слезами скорби смочена И порвала ее Разлука!" и "Вековать ли нам в разлуке" в зачине послания "К Ганке").

Это представляется неслучайным - панславизм, как известно, был прямо генетически связан у Тютчева с националистическими концепциями немецких доктринеров. (Что не отменяет возможных проекций на русские хореические тексты, вводящие националистическую тему в ее "народном" квазифольклорном изводе - от "московских" хореев Глинки и М. Дмитриева до лермонтовских баллад).

Ср.: "Слабым - братскую услугу, Добрым - братскую любовь" ("Песнь Радости") - и:

И наречий братских звуки
Вновь понятны стали нам, -
Наяву увидят внуки
То, что снилося отцам!

Космические натурфилософские образы шиллеровской оды, скрестившись с одическими формулами пространства и эпическими олицетворениями, дадут здесь формулы географического единства славянской земли:

О, какими вдруг лучами
Озарились все края!
Обличилась перед нами
Вся Славянская земля!

Горы, степи и поморья
День чудесный осиял,
От Невы до Черногорья,
От Карпатов за Урал.

Рассветает над Варшавой,
Киев очи отворил,
И с Москвой золотоглавой
Вышеград заговорил!

С другой стороны, природные образы шиллеровской оды, в первую очередь, отразившийся и в послании "К Ганке" мотив рассвета, (разумеется, во взаимодействии с другими источниками), скажутся на интонациях хореических пейзажных стихотворений Тютчева (отметим, что первое из них - "Альпы", <1830> - иногда трактуется аллегорически и так же, как и панславистское послание 41 года, посвящено теме возрождения). С другой стороны, эта "экстатическая" интонация, заданная одой Шиллера, может давать в "пейзажной" миниатюре иную трактовку темы всеединства:

Сумрак тихий, сумрак сонный,
Лейся в глубь моей души,
Тихий, томный, благовонный,
Все залей и утиши.
Чувства - мглой самозабвенья
Переполни через край!.
Дай вкусить уничтоженья,
С миром дремлющим смешай! (1835).


Во-вторых, это два переведенных Тютчевым между 23 и 30 гг. стихотворения Гейне (оба - из "Buch der Lieder").

Первое ( "Из Гейне" - "Друг, откройся предо мною" пер. ст. "Liebste, sollst mir heute sagen…", опубл. в "Галатее", 1830, № 41) переосмысляет тематику "легкой поэзии", осложняя мадригал темами колдовства и мечты, "поэзии и правды". Т.Г. Динесман предлагает (вслед за К.В. Пигаревым) уточнить датировку (1823, не ранее апреля… - 1824) (Летопись, 1, 61), однако такое уточнение базируется лишь на стилистических соображениях и потому окончательным считаться не может. Однако, если согласиться с уточнением датировки, показательным окажется хронологическое соседство этого текста со стих. "К Нисе" (1823-1824, обоснование датировки см.: Летопись, 1, 280-281), впервые опубл. в 1825 "Урании", затем - альманах "Роза граций, или Собрание стихотворений для прекрасного пола" М., 1830.
В последнем случае Х4 единственный раз выступает у Тютчева в роли архаической "любовной песенки". Комментаторы последнего собрания сообщают: "Р.Ф. Брандт (Материалы. С. 32) отмечал, что "К Нисе" довольно далекое подражание шиллеровскому стих. "An Minna", однако разница велика: у Шиллера 48 стихов, у Тютчева - 12". Но Д. Стремоухов (La poésie et l'idéologie de F. I. Tiouttchev. Paris, 1937. C. 39 - "Поэзия и идеология Ф.И. Тютчева". Париж - фр.) возразил: он склонен видеть в стих. "К Нисе" подражание Метастазу, а не Шиллеру, как предполагал Брандт. Стремоухов сослался и на Раича, который тоже подражал Метастазу (см. Урания. С. 266)". (ПСС, 307)
Очевидно, для того чтобы читатели академического собрания не впали в соблазн биографического толкования, дается примечание: "Ниса - условное поэтическое имя." (Там же). Между тем, гораздо существеннее, что "Ниса" - имя неоднократно всплывающее в легкой русской поэзии XVIII-начала XIX вв. именно для обозначения ветреной/жестокой возлюбленной - от Нелединского-Мелецкого (с характерной "примитивной рифмой, варьируемой и у Тютчева):

Наконец, твои обманы,
Нрав притворный, Ниса, твой,
Излечили сердца раны,
Возвратили мне покой.
………..
Я спокойно засыпаю,
Не видавшися с тобой
И не первый вображаю
Пробуждаясь, образ твой.
………
Видя, что воспоминаю
Прежний плен я, Ниса, твой,
Ты помыслишь, что пылаю
И поднесь еще тобой

и вплоть до Б. Федорова, лирический герой которого жаловался на суровость Нисы Венере:

Купидоны вдруг сокрылись
Злотоцветною дугой,
Они к Нисе устремились
Легкокрылою толпой.
Сердце Нисино украли,
Сердце Нисы унесли,
Сердце розами сковали
Ко мне сердце принесли!

Введение этого имени - знак подключения Тютчевских хореев к глубоко архаичной традиции, Тютчев игнорирует и эпикурейский извод "песни", и более серьезные (но далекие от одических интонаций Шиллера) штюрмерские вариации хореев, введенные уже в русскую поэзию Жуковским (см. М.Л. Гаспаров. Метр и смысл: Об одном из механизмов культурной памяти. М., 2000. С. 203-205). Соседство этого текста с переводом из Гейне, с нашей точки зрения, довольно показательно.

По замечанию К.М. Азадовского, принявшего участие в обсуждении одного из ранних вариантов этой работы, Тютчев пытается передать русским стихом особое качество иронической поэзии Гейне, вводившего городское просторечие в любовную лирику: эта черта немецкого поэта не давалась его русским переводчикам и подражателям, под пером Лермонтова Гейне представал не иронистом, а трагическим поэтом ("Они любили друг друга так долго и нежно"). Проблема, конечно, заключалась не в малых способностях русских поэтов, но в стилистической истории русского литературного языка (пожалуй, единственным успешным примером имитации этого гейневского приема в России явилось стихотворение Некрасова "Где твое личико смуглое"). Тютчев также пытается в своем переводе соединять высокие поэтизмы, в русской традиции представленные славянизмами и новыми поэтическими штампами элегической школы, с просторечием, представленным разговорными синтаксическими оборотами ("ты не призрак ли какой", "их творить поэт горазд"), прозаизмами ("мозг поэта огневой"), диминутивами. Ср. во второй и четвертой строфах:

Нет, не верю: этих щечек,
Этих глазок милый свет,
Этот ангельский роточек -
Не создаст сего поэт.

Но тебя, твой стан эфирный,
Сих ланит волшебный цвет,
Этот взор лукаво-смирный -
Не создаст сего поэт.

Второй перевод из Гейне ("Как порою светлый месяц", пер. ст. "Wie der Mond sich leuchtend dränget…" с характерными гейневскими холостыми нечетными стихами) впервые вводит в лирику Тютчева темы "волшебного воспоминания" и водного путешествия влюбленных. Этот текст, который Т.Г. Динесман датирует 1827-1829 гг., впервые опубликован в "Галатее" (1830, № 8), а затем - в альманахе "Весенние цветы" (М., 1835) и еще раз - в "Галатее" (1839, № 21). Тютчев отказывается от попыток стилистической передачи гейневской иронии, зато выбирает для перевода текст, который, в отличие от первого, явно указывает на свое экзотическое германское происхождение.

Две линии, "шиллеровская" и "гейневская" зададут два тематико-композиционных комплекса, связанных у Тютчева с Х4. Эти комплексы будут пересекаться друг с другом, вступать во взаимодействие с внешними тематическими импульсами, но все же они ощутимы как два отдельных направления развития семантики Х4 у Тютчева. Первое, восходящее к Шиллеру, связано у Тютчева с длинными хореическими текстами, ориентированными на традицию "гимна", разрабатывающего высокую тему "единства".
Второе - восходящее к переводам из Гейне - с текстами среднего объема, сдвинутыми в сторону мадригала/лирического повествования (насколько последнее возможно у Тютчева) и разрабатывающими мотивы сна/мечты/колдовства, воспоминания и любви.
Прямой парафразой гейневского "Как порою поздний месяц" звучат два более поздних тютчевских текста.

В первом из них - "Там, где горы убегая" (первая половина 1830-х, согласно датировке Динесман), река остается основной приметой пейзажа, однако тема водного путешествия элиминирована, лирическое "я" устранено, а ведущим становится скрытое в переводе из Гейне противопоставление исторического прошлого и настоящего (с заменой Рейна на Дунай). Во втором - "По равнине вод лазурной" (1849), в котором любовный сюжет будет редуцирован до намека, сновидение из культурной метафоры превратится в символического персонажа. Вновь всплывет эта тема в ст. "На Неве" (1850) - здесь тема Гейне вступает во взаимодействие с русской традицией "невской" хореической лирики (в первую очередь см. "Богине Невы" М.Н. Муравьева). Позднейшая трансформация темы - соединение "женской" и "морской" тем в ст. "Ты, волна моя морская" (1852).
"Речная" тема, соединенная с метафорой времени, в пейзажных миниатюрах даст две хореические медитации: "Что ты клонишь над водами" (начало 1830-х) - здесь река выступит в привычной роли метафоры времени и "В небе тают облака" (1868) - здесь, напротив, течение реки неподвластно течению времени (парадоксальность такого развития подчеркивается антиклаузульной рифмовкой мЖмЖ).

Противопоставление этих двух типов хореической интонации можно наблюдать и на уровне ритмики: в переводе "Песни радости" профиль ударности дает сглаженный альтернирующий ритм с довольно высокой нагруженностью первого и третьего иктов:
1 - 74 (77,1%)
2 - 94 (97,9%)
3 - 53 (55,2%).
Здесь разница ударности первого и второго иктов меньше, чем у Ломоносова и его современников (22%, по Гаспарову), то есть это на фоне русской силлаботоники - сверхархаический ритм (см. Гаспаров М.Л. Очерк истории русского стиха.: Метрика. Ритмика. Строфика. М., 1984. С. 134).
В двух переводах из Гейне альтернация выражена гораздо радикальнее:
1 - 19 (52,8%)
2 - 36 (100%)
3 - 18 (50%)
Контраст между ударностью 1 и 2 иктов здесь составляет 47,2% - как у Языкова. (Там же.)
Если брать весь корпус хореических текстов 1820-30-х гг, написанных после перевода из Шиллера, альтернация ритма выглядит не столь отчетливо:
1 - 130 (60,2%)
2 - 214 (99,1%)
3 - 90 (41,7%))

Такой стих звучит чуть архаичнее, чем пушкинский(42%, Там же). Тютчев предлагает два варианта приручения немецкого хорея: в первом случае он стремится передать «немецкость», без синкоп и пропусковударений на клаузулах (последние превращают стихи в трехстопные хореи с дактилическимиокончаниями), что допустимо в немецкой и строго запрещено в русской традиции,но воспроиводя средствами русского стиха высокую нагруженность стиха немецкогос его двухударными словами (см. М. Гаспаров. Очерк истории европейскогостиха. М., 1989. С. 183-191).

Итак, Тютчев начинает осваивать Х4 как немецкий "высокий" размер, архаизируя его ритм, затем радикально меняет его семантику (но оставляет ориентацию на немецкую поэзию), одновременно модернизируя ритмический рисунок. Заметим, что в "высоком" послании "К Ганке", которое, как мы попытались показать, неожиданно продолжает патетическую линию "Песни Радости" никакой архаизации ритмики не наблюдается (профиль ударности тут ближе к переводам из Гейне). Зато в "Сумерках" мы вновь встречаемся с архаизирующей ритмикой (это, как кажется, ощущается и на слух):
1 - 14 (87,5%)
2 - 16 (100%)
3 - 7 (43,7%)

Знаком освоения Тютчевым Х4 представляются нам два эксперимента с эти размером, нарушающие правило альтернанса переводы из Гете ("Запад, Норд и Юг в крушенье", <1827 - 1830>, перевод ст-я "Hegire" из "Западно-Восточного дивана") и Шекспира ("Заревел голодный лев", перевод песни Пукка из "Сна в летнюю ночь", вторая половина 1820-х). Первая пьеса написана сплошь женскими стихами, вторая - сплошь мужскими, во втором случае нарушение заметно вследствие перекрестной рифмовки, в первом - сглажено рифмовкой парной.
Второй эксперимент не будет иметь продолжений, зато первый отзовется в знаменитом стихотворении 1855 года, также трактующем тему противопоставления восточного патриархального пространства западному миру. Ср.:

Запад, Норд и Юг в крушенье,
Троны, царства в разрушенье, -
На Восток укройся дальный,
Воздух пить патриархальный!..
В играх, песнях, пированье
Обнови существованье!..

Там проникну, в сокровенных,
До истоков потаенных
Первородных поколений,
Гласу божиих велений
Непосредственно внимавших
И ума не надрывавших,

Память праотцев святивших,
Иноземию претивших,
Где во всем хранилась мера,
Мысль - тесна, пространна вера,
Слово - в силе и почтенье,
Как живое откровенье!..

и

Эти бедные селенья,
Эта скудная природа -
Край родной долготерпенья,
Край ты русского народа!

Не поймет и не заметит
Гордый взор иноплеменный
Что сквозит и тайно светит
В наготе твоей смиренной.

Удрученный ношей крестной,
Всю тебя, земля родная,
В рабском виде царь небесный
Исходил, благословляя.

Впрочем, это последнее стихотворение, как и вообще поздние тютчевские Х4 испытали явное влияние русской, в первую очередь - пушкинской традиции, сложно взаимодействовавшей с первоначальными немецкими импульсами, что должно стать предметом отдельного детального исследования.

В 1830-е гг. появляются хореические композиции, которые вопринимаются нами как оригинально-тютчевские (хотя и восходят, скорее всего, также к немецкой пейзажной лирике) - это двух- или трехчастные миниатюры дескриптивного характера (зачастую представляющие собой скрытые или явные аллегории. Отметим, что несмотря на дескриптивность, в этих текстах будет активно представлена тема времени/движения, динамика смены времен года или суток (разумеется, для более корректного суждения следует сопоставить "словари" тютчевских ямбов и хореев). В качестве инициального текста здесь выступает стихотворение непереводное, но также тесно связанное с германским колоритом, уже упоминавшее нами - "Альпы". Активно эта разновидность будет представлена группой стихотворений 1835-36 гг., затем отзовется в текстах 49-50 гг. и сойдет на нет (как и вообще эта композиционная форма у позднего Тютчева), отозвавшись в 1866 и 68 ("Тихо в озере струится" и "В небе тают облака" -отметим присутствие водной стихии и темы времени в обоих текстах, позволяющее также говорить о взаимодействии с линией, восходящей к Гейне).
Subscribe

  • (no subject)

    Романс "Я встретил Вас...", то есть, соответственно, стихотворение "К. Б." на финском:

  • Тютчев и Мандельштам

    Кирилл Тарановский. Два «молчания» Осипа Мандельштама Тема молчания появляется у юного Мандельштама в стихотворении 1910 года с тютчевским заглавием…

  • Тютчев и Бродский

    Ещё в 1994 году у меня появился незадолго до этого вышедший (в издательстве "Пушкинский фонд") зелененький сборник новых стихотворений Бродского -…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 14 comments

  • (no subject)

    Романс "Я встретил Вас...", то есть, соответственно, стихотворение "К. Б." на финском:

  • Тютчев и Мандельштам

    Кирилл Тарановский. Два «молчания» Осипа Мандельштама Тема молчания появляется у юного Мандельштама в стихотворении 1910 года с тютчевским заглавием…

  • Тютчев и Бродский

    Ещё в 1994 году у меня появился незадолго до этого вышедший (в издательстве "Пушкинский фонд") зелененький сборник новых стихотворений Бродского -…